Я просыпаюсь не от стука колёс и не от будильника, а от плача

Я просыпаюсь не от стука колёс и не от будильника, а от плача. Где-то в стороне тамбура плачет маленькая девочка. Звук достаточно громкий, чтобы легко проникать сквозь плотно закрытую дверь моего купе обычный утренний плач проснувшегося в дороге ребенка. Самой девочки я не вижу, но по одному только капризному, тянущему тону воображение само дорисовывает сцену. Вот она держится за мамин подол или за край одежды, топчется на ковровой дорожке и упрямо повторяет сквозь слёзы:

Мультики. Я хочу мультики.

В коридоре слышится приглушённый женский голос, уговаривающий ребёнка, затем коротко лязгает металлическая ручка двери, и кто-то проходит мимо.

В купе ещё держится сонная утренняя теснота. Смятое постельное бельё на полке, бутылка воды на столике, чуть вздрогнувшая занавеска, приглушённый свет. За дверью живёт своей привычной суетой маленький мир вагона, а за окном вовсю разгорается.

Солнце словно пытается угнаться за стремительно идущим составом. Жёлтые полосы ложатся на стекло, вдруг проваливаются за густую лесополосу, мелькают между стволами и снова выныривают на открытое пространство. Лучи скользят по влажной после ночи зелени, высвечивают бескрайние поля, пролетающие мимо пустые полустанки и редкие деревенские дома. Деревья за окном ещё блестят от тяжёлой росы.

Само слово мультики, брошенное в коридоре, звучит требовательно. В моём детстве мультфильмы не существовали круглосуточно. Они не жили в телефоне, их нельзя было запустить по первому желанию. У нас был один доступный телеканал и утренние часы по выходным, ради которых нужно было просыпаться заранее. Это тягучее, замирающее ожидание перед экраном само по себе было частью удовольствия. Телевизор уже включён. Его массивный корпус чуть гудит, уставший выпуклый кинескоп слабо светится в комнате, и ты знаешь, что через несколько минут начнётся то самое, ради чего стоило ждать целую неделю.

Тот старый телевизор мне однажды подарил отец.

Он был тогда ещё жив и по сей день в моей памяти почему-то всегда остаётся улыбающимся, хотя отношения между нами были сложными, путаными, полными глухой тяжести и дистанции. Сложность наших чувств и подаренный телевизор существуют теперь во мне одновременно, не отменяя друг друга. Хорошее не обязано перечёркивать плохое, а плохое не обесценивает тот конкретный поступок. Отец просто однажды принёс телевизор.

В коридоре окончательно стихает плач девочки удаляется и растворяется в мерном шуме поезда.